Очерк о Киеве, поездах и их обитателях
На этот раз, я и моя подруга Ира, после вступительных экзаменов в магистратуру поехали в Карпаты. Я должна была радоваться, ведь мне удалось поступить на бюджет, но подобное чувство долго не давало о себе знать. В результате стало ясно одно. Для спасения творческого настроя мне необходимы острые впечатления и резкая смена места жительства. А потому сначала мы жили в поезде, потом немного пожили в Киеве и наконец, снова в поезде. Первый поезд был неплох, мы на него едва не опоздали, хотя заявились на вокзал на 40 минут раньше назначенного времени отправления. Откровенно говоря, мы просто не нашли, указанный в билете номер долгое время не появлялся на табло, сей факт начал внушать нам некоторое опасение, лишь когда до отправления оставалось менее 4 минут. Это опасение помогло нам самоотверженно ринуться на поиски транспорта. Когда мы его нашли, оказалось, что написанный на нем номер не соответствует тому, что был указан в билете, но это, по всей видимости, никого не смутило. В порыве бесстрашного фатализма я испытывала чувство облегчения, если мы не найдем поезд, значит никуда не поедем, а из этого в свою очередь следует, что я проведу последние две недели перед учебой в тишине и комфорте. В поезде комфорта не было. Там была короткая боковая полка, утыканная ручками и железными креплениями, о которые я целенаправленно ударялась, преследуя тщетную надежду занавесить полку на манер импровизированного шалашика пододеяльником. А еще там были ноги солдат, практически достающие до моих нар, и еще одна пара ног, принадлежащих грязному бомжу, его конечности были сплошь покрыты какими-то болячками и грязевой коростой, подобное видение было столь полнокровно, что мне показалось будто вдохновения на тот день вполне достаточно.
Следующим временным пристанищем у нас был Киев. Ира Киев не любит, говорит, что он грязный, шумный и бесчестный. Мы бродили по его бесчестным мостовым часа три, пока не устали и не сели на лавочку, которая высасывала из нас все силы и требовали того, чтобы мы остались на ее жестких деревяшках на веки. Мы купили малину и яблоки, а потом пошли искать Днепр, ходили и расстраивались, что не можем найти. Рюкзаки были, к слову, очень тяжелыми и сильно терли кожу на плечах, что доставляло нам неудобство. Но я подумала, что это хорошо, я могу запомнить эти впечатления для того, чтобы описать с максимальной достоверностью страдания героя, отправившегося в длительное путешествие с тяжелым заплечным мешком. Это был пассивный акт вдохновения. Мы так и не смогли посмотреть Днепр, зато долго глядели на бомжей и на туристов, которые сновали мимо нас с завидной бодростью и деловитостью. Мы потом тоже начали сновать, хотя и с меньшей пытливой спешкой. Мы обменивались глупыми замечаниями, которые помогали сжать медленно растекающееся время. Вечером добрались до вокзала. Я брала с собой блокнот и карандаш для того, чтобы поддерживать свое вдохновение в тонусе, наивно думала, что буду записывать туда впечатления, оговорюсь сразу, чтобы между нами более не было недомолвок, его страницы по возвращению домой были такими же пустыми, как полки моего холодильника в пятничный вечер. Следующий поезд был получше, там вдохновение залило меня таким мощным потоком, что я была не в состоянии заснуть, по меньшей мере, полночи. Боковые полки заняла странная компания ребят наших с Ирой лет, но выглядели они несравненно солиднее, дреды, татуировки и бороды, странный сленг, разговоры о музыке и кемпингах, все это дело их в моих глазах, представителями абсолютной иной культуры, к которой я отнеслась настороженно, но не без примеси восторга.
Из меня не вышло бы пустынника-аскета, самодостаточного, склонного к продолжительным медитациям. Мне нужен внешний мир и нужны люди в нем. Чем колоритнее, объемнее, противоречивее будет образ, тем ценнее он для меня. Позже, пусть даже по прошествии многих лет, я буду рассматривать этот образ, словно стеклянную фигурку с объемной гравировкой внутри, чем дольше смотришь, тем сильнее она тебе нравится, тем больше деталей ты в ней замечаешь. ЧуднО!
В ту ночь образы пришли совсем необыкновенные. Женщина – сухая, желчная, она разговаривала практически, не размыкая зубов, а из-под стёкол очков смотрели на мир холодные, подозрительные, скептичные глаза. Вместе с ней был муж, она обращалась с ним так, будто недавно забрала его из сумасшедшего дома, и все еще опасалась рецидива. Он звал ее нежно, Катенькой. Они долго копались, устраивали свои огромные рюкзаки, пытались запрятать сумки таким образом, чтобы они не попадали в поле нашего зрения. Наконец, улеглись.
Утром ее муж сначала долго и внимательно смотрел на нас большими, печальными глазами, как у бассет-хаунда, а потом заговорил. И как только он забыл о том, что рядом сидит его обожаемая Катенька, которая все это время яростно хотела курить и косилась на нас весьма неодобрительно. Он вдруг из забитого, покорного мальчишки 45 лет, превратился в спокойного, высокоинтеллектуального человека, который объездил весь мир, и с мягким, ненавязчивым юмором рассказывал нам о своих походах, о работе в химической лаборатории, о горячем увлечении фотографировать птиц. Я старалась запомнить этот образ, любовалась и рассматривала его со всех сторон, дивясь его многогранности и не избитости, в свое время он всплывет в моей памяти, и я пойму, что он тоже стал частичкой того необъяснимого феномена вдохновения, о котором так много рассуждают, но о котором никто ничего не знает наверняка.
В ту ночь образы пришли совсем необыкновенные. Женщина – сухая, желчная, она разговаривала практически, не размыкая зубов, а из-под стёкол очков смотрели на мир холодные, подозрительные, скептичные глаза. Вместе с ней был муж, она обращалась с ним так, будто недавно забрала его из сумасшедшего дома, и все еще опасалась рецидива. Он звал ее нежно, Катенькой. Они долго копались, устраивали свои огромные рюкзаки, пытались запрятать сумки таким образом, чтобы они не попадали в поле нашего зрения. Наконец, улеглись.
Утром ее муж сначала долго и внимательно смотрел на нас большими, печальными глазами, как у бассет-хаунда, а потом заговорил. И как только он забыл о том, что рядом сидит его обожаемая Катенька, которая все это время яростно хотела курить и косилась на нас весьма неодобрительно. Он вдруг из забитого, покорного мальчишки 45 лет, превратился в спокойного, высокоинтеллектуального человека, который объездил весь мир, и с мягким, ненавязчивым юмором рассказывал нам о своих походах, о работе в химической лаборатории, о горячем увлечении фотографировать птиц. Я старалась запомнить этот образ, любовалась и рассматривала его со всех сторон, дивясь его многогранности и не избитости, в свое время он всплывет в моей памяти, и я пойму, что он тоже стал частичкой того необъяснимого феномена вдохновения, о котором так много рассуждают, но о котором никто ничего не знает наверняка.
А потом...
Потом оказалось, что мы каким-то чудом сели не на тот поезд. То ли в билетной кассе ошиблись, то ли мы были невнимательны, стремясь поскорее снять с усталых спин рюкзаки и занять горизонтальное положение на полке, то ли контролеры, утомленные жарой и большим наплывом пассажиров не заметили несоответствия в билетах. Как бы то ни было, мы направлялись во ЛЬВОВ
